Мы в Second Life

Ошибка
  • Невозможно загрузить ленту новостей

КНИГА ВТОРАЯ «Нет бога, кроме аллаха»

«Нет бога, кроме аллаха»
     

    
     Приближаясь к тому становищу, откуда вышел, я издали приметил серую толпу махаджиров и услышал нестройный говор. Нагнав старика, направлявшегося к сборищу, я спросил:
     — По какому случаю сход?
     — Самсунский губернатор Омер-паша пожаловать должен. Имеет намерение потолковать с нами, — тыча посохом в жесткую землю, ответствовал старик.
     Мы поравнялись с толпой. Кроме людей Шардына, сына Алоу, были в ней и незнакомые мне горцы. Собравшиеся возбужденно переговаривались, спорили, размахивая руками, одни предавались мрачным прорицаниям, другие — надеждам. Глаза у всех походили на искры из костра, в который швырнули камень. Рядом с мужчинами в черных одеждах стояли женщины. Старухи, сухие, прикрывавшие рты кончиками темных платков, поминутно вздыхали. Окинув взглядом толпу, я заметил отца: он стоял, опершись на самшитовую палку. Наши взгляды встретились. «Сейчас он все поймет по моему виду», — в отчаянье подумал я.
     — Хамирза! — кто-то окликнул отца, и тот повернул голову в другую сторону.
     Запыхавшись, ко мне подбежал мой брат Мата.
     — Слава аллаху, что ты вернулся живым и невредимым! — воскликнул он вместо привета. И, прижавшись к моему плечу, заглянул в глаза: — Ты нашел Айшу?
     В прямом, нетерпеливом вопросе звучал плохо скрытый страх. А вдруг я убью его надежду?
     — Нашел! Нашел! — милосердно солгал я. — Все в порядке у них. — И, чтобы не успел он задать нового вопроса, сам спросил: — А вы как здесь?
     — Ничего, Зауркан! Мать очень беспокоилась, что ты пропал. Три дня не вставала с постели и только сегодня поднялась, словно знала, что ты вернешься.
     Сквозь толпу протиснулся плечистый, моложавый, несмотря на седину, горец в залатанной черкеске и язвительно сказал:
     — Хотел бы я знать, куда подевался духовный пастырь наш — благочестивый Сахаткери? — Он обращался не к кому-то одному, а разом ко всем. — Еще задолго до переселения этот благочестивый мулла ходил по селам и рассказывал нам, дуракам, сказки, совращая ехать сюда. — Подражая голосу Сахаткери, он блаженно и сладко запричитал: — «Ведайте, добрые люди, Турция — это цветущий полистан. Райский сад для праведных. В этом благоуханном саду не бывает жары и не бывает холода. Никто не оскверняет там уста проклятиями, лелея на устах благодарные молитвы». Где он, этот гнусный лжец? Попадись он мне, я мигом из него душу вытрясу! — И великан тряханул в воздухе сжатыми кулачищами, словно держал за горло незримого Сахаткери.
     — Ищи ветра в поле!
     — Как только сошел с корабля, так и след простыл!
     — Говорят, отправился паломником в Мекку.
     — Чтоб его там черным камнем придавило! — ворвалась в мужскую разноголосицу старуха Хамида, утирая слезу кончиком головного платка.
     — Турция — страна широкая… Может, мы, высадившись на окраине Самсуна, как та курица, дальше своего насеста ничего не видим. А если вправду Сахаткери отправился разыскивать для нас обетованные места? Ведь и предводителя нашего Шардына, сына Алоу, тоже не видать, — уцепился за веточку надежды добряк Шрин из племени садзов.
     — У кого есть деньги, тот и в аду будет жрать сласти! Мы подыхаем, дорогой Шрин, а ты еще веришь, что за нами явятся наши благодетели и поведут нас в райские кущи. Не будь слепцом! — как ударом плети хлестнул по розовой веточке надежды Шрина тот разгневанный горец, который завел разговор о пройдохе Сахаткери.
     Оглядываясь, словно разыскивая кого-то, в середину толпы проталкивался Дзиапш Ноурыз, сын Баракая. Нрав этого человека всегда был горячим. Он походил на пистолет, у которого всегда взведен курок. Дзиапш Ноурыз не вставал, а вскакивал, мог прервать собеседника на полуслове и действовал сломя голову.
     — С постели поднялся, — кивнул на него мой брат Мата.
     Действительно, сын Баракая был смертельно бледен и так сутулился, что без сострадания на него нельзя было смотреть.
     — В споре, кто виновен в нашем злосчастье, не вижу прока, — начал он хриплым, словно застуженным голосом. — Одно ясно: обмануты и проданы мы, как бараны. Куда канул Хаджи Керантух? А? Не знаете! Могу поклясться, что он, в отличие от нас, благоденствует. Такому и чужбина что родина. Здесь не меджлис, где чешут языки и спорят, стуча бычьими лбами. Буду краток: родственникам, молочным братьям и друзьям я объявил, что готов стать во главе тех, кто пожелает вернуться на родину. Если это не удастся нам сделать мирно, возьмемся за оружие. Предпочитаю упасть в бою головой к отчему краю, чем подохнуть от голода невесть ради чего в этой чужой стране. Пора действовать! — И, выбросив руку в направлении моря, крикнул: — Завтра в дорогу!
     Для большинства собравшихся слово Дзиапша Ноурыза, сына Баракая, было неожиданным. И хотя люди привыкли к скоропалительным поступкам Ноурыза, его «завтра в дорогу» их немало озадачило. У каждого за плечами находились женщины, старики и дети. Взять домочадцев с собой — легко сказать, а бросить здесь на произвол судьбы — кто же решится на такое? Дзиапш Ноурыз знал это. Ропот нерешительности прокатился по толпе.
     Но Ноурыз понимал, что щека не загорится, пока по ней не ударишь.
     — Ведь и среди вас имелись порядочные и храбрые люди, которые предостерегали, что угодим в западню! Но где там! Как овцы за блудливым козлом, полезли вы с детьми и женами в эту холерную дыру!
     — Что правда, то правда, Дорогой Ноурыз, — не выдержал старик Сит, забросив концы башлыка за спину. — Твой брат Ахмет старался удержать народ от погибельного шага. Но ведь и ты сам тогда…
     — Паша приближается! Паша!
     Этот крик так и не дал договорить старому Ситу то, что он собирался сказать.
     По дороге, ведущей из Самсуна, в сопровождении конвоя из десяти аскеров приближался всадник. Вскоре он поравнялся с толпой. Она расступилась, и паша въехал в самую середину. Смуглолицый, огромного роста, в феиз шапке с аспидной кисточкой, он лиловыми, как маслины, глазами обвел собравшихся. Над слегка вывернутой, одутловатой верхней губой его, как приклеенные, рыжели усы. Восседал он на дородном, высоком чалом скакуне. Стремена была опущены до отказа, и казалось, что длинноногий седок почти касался ступнями земли. Многие убыхи, дад Шарах, знали турецкий язык. Но обычно им владели дворянские семьи, их челядь, торговцы-контрабандисты, а не простолюдины. Омер-паша не мог без толмача разговаривать с толпой, которую составляли люди простого звания. Поэтому рядом с левым стременем паши в роли переводчика оказался толковый малый, грамотей Мзауч Абухба. Этот садз-абхазец был родом из Гагра.
     Поздоровавшись, паша спросил:
     — Все ли здесь мусульмане?
     — Все, губернатор! — ответил старик Сит.
     — А если все, то почему не посещаете мечети и не совершаете пяти намазов, как должно правоверным?.. — Начать разговор с укора — это было по меньшей мере невежливо.
     — Почтенный паша, позвольте заметить вам, что аллах избавил голого от того, чтобы стирать белье. Мы бы пошли в мечеть, но там нет хлеба, чтобы унять голод, нет лекарства, чтобы погасить огонь заразы, испепеляющей нас.
     Я сам удивился своему голосу. В нем звучала сталь, а моя правая рука стискивала рукоять клинка. Как в бреду расплывалось передо мной лицо паши, а по нему, словно призрачная тень, проплывала мертвая Айша, чью грудь сосал еще живой ребенок. Черные косы сестры ниспадали к ногам коня, на котором сидел паша. Мата мгновенно оказался впереди, чтобы прикрыть меня. Но переводчик из разъяренного быка сделал смиренного барашка.
     — Мы голодны, господин паша, — так перевел он содержание моих слов.
     — С завтрашнего дня каждая семья будет получать по буханке хлеба, — торжественно изрек Омер-паша с такой благодетельной величавостью, словно впрямь с завтрашнего дня открывал перед нами ворота рая.
     Ликующих криков паша не услышал, напротив, к нему подскочила похожая на больную птицу старуха Хамида и заклекотала:
     — Чем может помочь один черствый хлеб? Без молока все дети погибнут!
     «Экие неблагодарные», — и в глазах паши полыхнуло недовольство.
     — Это не по-мусульмански, — взъярился он, — женщины не могут присутствовать, да еще без чадры, там, где собираются мужчины. Вы должны забыть порядки гяуров. Здесь не Россия! Пусть женщины немедленно уберутся отсюда!
     — Сделай милость, господин, выслушай меня! — седобородый Соулах, сложив ладони, поклонился сановитому всаднику. — У нас, убыхов, есть своя святыня — всемогущая Бытха. Я имею честь быть ее верховным жрецом. Когда мы славим нашу святыню, совершая молитвы, женщины стоят рядом с мужчинами. Таков обычай! Мы унаследовали его от предков.
     Когда Мзауч Абухба слово в слово перевел сказанное жрецом, паша повесил плеть на седло и, воздев руки к небу, взмолился:
     — Ла илаха ила-ллахи… — И, прервав молитву, угрожающе крикнул в толпу: — Ступайте, нечестивые, в мечеть! Все ступайте! Искупайте молитвами грехи ваши, иначе вам рая не видать!
     Меня начал душить гнев:
     — Дайте нам возможность жить как людям на этом свете, а рай мы уступаем вам!
     Мата снова изготовился к схватке, прикрывая меня, и я заметил недовольный взгляд отца: «Где твоя выдержка, сынок?»
     Омер-паша, чье краснобайство я прервал, оглянулся. Верховой аскер рукоятью плети показал в мою сторону.
     — Шайтан! — выругался самсунский губернатор и, сбросив личину благотворителя, объявил: — От имени великого султана, наместника аллаха на земле, я повелел занести в списки имена молодых людей, способных нести военную службу. Занесенные в списки будут призваны в армию. Кто пойдет в армию добровольно, получит вознаграждение, а его семья — покровительство государства.
     Воцарилась тишина. Первым нарушил ее мой отец:
     — Они хотят забрать наших сыновей! Лишить нас всякой надежды и опоры!
     — Эх, Хамирза, — смалодушничал кто-то, — не отдашь подоб-ру сегодня — завтра силой возьмут. Меч власти длинный…
     Люди были в замешательстве. Но тут перед Омер-пашой вырос Ноурыз. Воткнув короткий посох в землю и повесив на него свою шашку, он без обиняков на турецком языке отчеканил:
     — Слушай, начальник, ваша райская земля не подошла нам. Или мы ее недостойны, или она недостойна нас. Половина приплывших сюда уже в могилах. Остальным уготована эта же участь. Слышишь, начальник: мы решили вернуться на родину! Дайте нам корабли! Не дадите — пойдем пешком, только откройте границу. Когда окажете нам такую великую милость, век станем молиться за здоровье вашего султана.
     Толпа замерла. Но слова Ноурыза, сына Баракая, не ошеломили Омер-пашу. Он, наверно, был подготовлен к такому требованию махаджиров и потому не раздумывал:
     — Это невозможно! Была бы моя воля, но разве я властен отменить условия договора двух великих государств — Турции и России. Под нашим полумесяцем вы не пропадете. И пророк вначале был не признан. Ваши жертвы не будут забыты. Терпение — сестра удачи. Ла илаха ила-ллахи! Каждую пятницу не забывайте ходить в мечеть, очищайте души свои… — с этим напутствием, чуть погарцевав перед нами, Омер-паша пришпорил коня и рысью поскакал прочь.
     За ним двинулся его конвой. Тучи пыли скрыли всадников. Люди стали расходиться в мрачной подавленности. Вскоре я, отец мой и брат оказались друг против друга. Отец проницательно взглянул мне в лицо. Я не выдержал и опустил голову:
     — По твоим глазам вижу, что с Айшой беда! Рассказывай все как есть, пока мы одни… — И добавил, положив руку на плечо Маты: — Мужчины!
     И я, ничего не скрывая, поведал о том, что стряслось. У отца задрожала челюсть, но других признаков того, что черная весть прострелила ему сердце, он не показал и даже снял руку с плеча Маты, опираясь лишь на самшитовую палку. А бедный мой брат — конечно, сказывалась его юность — разревелся, как маленький. Дав ему вволю излить слезы, отец голосом человека, превозмогшего самое страшное потрясение в жизни, сказал:
     — Это горе, как тайну тайн, храните за крепостной стеной ваших зубов. Ни мать, ни сестры знать о нем не должны. Если узнают — это станет причиной их гибели. Ты, Зауркан, поспеши к ним и постарайся подлить масла в светильник их надежды. Ступайте, сыны мои!
     Отец оставил нас с братом и двинулся на край каменистого дола, где росли редкие чахлые деревца. Он души не чаял в своей старшей дочери Айше. Она была первенцем в семье. И сейчас отцу необходимо было побыть одному, чтобы в тени пыльных ветвей оплакать ее. Он искал одиночества, которое приличествует раздумьям, молитвам и слезам.
     Мата плелся за мной. Он уже не всхлипывал, а только вздыхал. Еще до своего ухода на поиски Айши я заметил, что он похудел, потерял покой и часто вскрикивал во сне. Я почувствовал, что его точит не телесный, а духовный недуг. Он страдал и не находил сил умерить муку, с которой и зрелому мужу не легко совладать. Стоило ему открыть рот, как то и дело слышалось: «Наши горы», «Наш двор», «Наша земля».
     — В последнее время, — признался он, — недобрые сны мне снятся. Нынче ночью привиделось, будто с полным мешком кукурузы пришел я чуть свет на нашу старую мельницу. Гляжу: дверь распахнута, а на пороге — незнакомая серая собака и вот-вот метнется мне на грудь, чтобы вцепиться в горло. Лает, проклятая, а лая не слышно. Немая собака. Схватив камень, я швырнул его в собаку, и она отскочила в сторону. Вхожу на мельницу и дивлюсь: нижнее колесо крутится полным ходом, а жернова лежат без движения, и пыль на них в три пальца. А вместо деревянного корыта, куда должна ссыпаться мука, стоит черный гроб. Жуть меня взяла, выскочил наружу, а на дворе тьма, хотя минуту назад ярко светило солнце. В черном, как порох, небе вместо солнца виднелся тусклый круг, похожий на круг копченого красного сыра. Наверно, я кричал со сна, и отец разбудил меня…
     «Одному отрубили руку в бою, а ему все еще мерещилось, что пальцы ее шевелятся и болят», — подумал я.
     — Потерпи, Мата, может, все изменится к лучшему.
     — Зауркан, — помолчав, отозвался он, — знай, если мне не удастся вернуться на родину, я умру.
     Холод прошел у меня по спине. Я понял — это не слова.
     — Не дури и не пой себе отходную, — устыдил я брата, стараясь одновременно предостеречь его от опасности и отвлечь от мрачных дум.
     Но он пропустил сказанное мною мимо ушей:
     — Ноурыз и его друзья уже готовятся к возвращению домой. Если о моем намерении присоединиться к ним узнают мать с отцом, то скорее умрут, чем согласятся не препятствовать этому. Молю, Зауркан, будь посредником. Говорят, это дело рискованное, можно запросто башки лишиться, но ведь беда законов не признает. Все дело в удаче, брат. Конечно, мать, отец, сестры, но если погибну, ты останешься с ними. А если доберусь до заброшенного дома родного, в охладевшем очаге его вспыхнет огонь. Стану хозяйничать, пахать, сеять, собирать урожай. Мне не привыкать. Скот заведу, охотой промышлять буду, а потом, сколько бы это ни стоило, найму шхуну и приплыву за вами.
     Передо мной стоял горский парень, похожий на сокола, у которого отняли свободу, но не смогли отнять мечту подняться в небо. Я был осторожен, держась золотой середины: не хотел подрезать ему крылья и не обольщал верой в успех.
     — Только что Омер-паша отверг твои надежды. Его устами говорила турецкая власть. А кто уверен в том, что получит право на жительство в бывшей Убыхии, если даже ему удастся вернуться туда? Здесь надо семь раз отмерить. Что ж, если Ноурыз и его сообщники избрали этот тернистый путь и ты решил быть с ними, я помехой тебе не стану. Вольному воля…
     При этом я сам чувствовал непреодолимое желание быть среди удальцов Ноурыза, сына Баракая, и воображение мое рисовало радужную картину: огонь, как красный петух, машет крыльями в очаге нашего дома, дверь которого гостеприимно открыта настежь. Но чувств своих я не выдал. Ни единый мускул не дрогнул на моем лице. Самсунский губернатор, наверно, сказал правду о согласии двух держав. И это обрекало на гибель и тех людей, чью решимость выражал Ноурыз, и тех, кто остались бы здесь. Где выход из этого замкнутого круга? Кто, какой человек мог бы заставить царя и султана, этих старых врагов, пересмотреть свое решение о махаджирах? Голова моя походила на улей, из которого мысли вылетали, как пчелы, но не приносили медовых взятков. Горечь истины была сильней. Мы подходили к нашему похожему на склеп жилью, когда Мата коснулся моего плеча:
     — Погоди, Зауркан, не торопись…
     — Ты что, устал?
     Он покачал головой и попросил:
     — Пойдем послушаем старого Сакута. Ненадолго…
     — Подумай о матери и сестрах…
     — Ты еще успеешь рассказать им благую сказку. И я покуда не вполне пришел в себя… Заметят…
     — Не время, Мата, слушать нам музыку. Не время!
     — Нет, Зауркан, самый раз. Только апхиарца может утолить печаль нашу и хоть немного утешить. Пойдем, прошу тебя…
     Мы направились к одинокому дереву, что стояло на берегу моря. Седобородый Сакут, прислонясь спиной к стволу, незрячим взором смотрел туда, где волны, как белогривые кони, возникали в рокочущем просторе.
     Вокруг Сакута стояли люди, вернувшиеся со схода. Их было десятка полтора — не меньше. Рядом со слепым певцом лежали на выцветшей попоне апхиарца и смычок. Для меня было не ново, что ежедневно на закате мальчик Астан, как поводырь, приводил своего деда к одинокому дереву. Вскоре собрались люди, чтобы послушать песню ашуга, украдкой пролить слезу и ощутить просветление в своей печали. Так уж повелось, что Сакут не пел своих песен дважды. Всякий раз он пел новую песню, словно одаривал ею людей. А кто же дважды подносит один и тот же подарок? Старый Сакут, с той поры как ослеп, привык узнавать людей по голосам. Всякого поздоровавшегося с ним он приветствовал и называл его имя.
     — Добрый день, Сакут, — приблизился я.
     — О, Зауркан. Я узнаю тебя по шагам. Пусть бог благословит старшего сына Хамирзы. Знаешь, дорогой, стоит мне услышать твой голос, как воскресают в памяти герои времен моих предков. Они жили долго, как нарты… Желаю тебе их долголетия, дад! Как хорошо, что ты пришел. У меня к тебе есть поручение. Мой внук Астан слишком молод и неопытен, а все наши родственники погибли. Сделай милость, Зауркан, не оставь его после моей смерти без совета. Будь ему за старшего брата. А меня, грешного, я уже завещал людям похоронить здесь, под деревом, головой к родным вершинам. В нем, — он указал на кожаный мешочек, притороченный к поясу, — горсточка отчей земли. Ее высыпьте мне на грудь, когда опустите в могилу. А мою апхиарцу повесьте на этом дереве, рука ветра сможет касаться ее струн, и до меня будут доноситься их звуки. — И погладил корявый ствол дрожащей ладонью. — А где твой брат, Зауркан?
     — Привет вам, дедушка, — тихо отозвался Мата.
     — А ну-ка, подойди ко мне поближе. Нагнись! Нагнись!
     Мата склонился перед стариком, и тот провел чуткими, зрячими тонкими пальцами по его лицу.
     — Ты плакал, мальчик?
     — Да!
     — Ничего. Не стыдись. Слезы — не позор. Пусть обернутся они мужеством!
     Пошарив рукой вокруг себя, он нащупал апхиарцу и смычок. Привычно приложил инструмент к щуплой груди и провел для настройки несколько раз кряду по струнам, сделанным из конских волос. Сакут не спешил. Он устремил глаза к небу, словно мог видеть его свет, пролетающие облака, парящих птиц и бездонную, не знающую границ вышину.
     — И сегодняшнему дню своя песня, — объявил он.
     Люди притихли. Смычок, подвластный его руке, плавно опустился и ринулся вверх…
     
      
       Уа-райда, не смолкай
       Ты, моя апхиарца,
       И надежду подавай,
       Словно стремя ездоку.
       Трону струны я, слепец,—
       Свет забрезжит среди мглы.
       И для тысячи сердец
       Оживет надежда вновь.
       Сын от жажды изнемог:
       — Мама, дай напиться мне!
       — Потерпи, ушла, сынок,
       К роднику твоя сестра.
       — Я не ел какой уж день!
       Дай поесть — не то умру.
       — Мелет твой отец ячмень,
       Потерпи, сыночек мой.—
       Спят в могиле муж и дочь,
       Утешает сына мать…
       Уа-райда, вашу ночь
       Пусть надежда озарит.

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4

Ашрыкъ (кукурузный суп)

Ашрыкъ (кукурузный суп)

Ашрыкъ (кукурузный суп)     Это очень старый суп с языческими корнями, традиционно его готовили весной. Блюдо симво...

Фасолевый суп с вяленым мясом

Фасолевый суп с вяленым мясом

Фасолевый суп с вяленым мясом     В кабардинской кухне есть два интересных и любимых мною рецепта: ф...

Джэшлибжэ (фасолевый соус по-кабардински)

Джэшлибжэ (фасолевый соус по-кабардински)

Джэшлибжэ (фасолевый соус по-кабардински)     В кабардинской кухне изначально было не очень много бл...

Картофлибжэ (мясной соус с картофелем по-кабардински)

Картофлибжэ (мясной соус с картофелем по-кабардински)

Картофлибжэ (мясной соус с картофелем по-кабардински)     Cуществуют несколько разновидностей Либжэ ...

Либжэ (мясо тушеное по-кабардински)

Либжэ (мясо тушеное по-кабардински)

Либжэ (мясо тушеное по-кабардински)     Адыги мясо готовят преимущественно в натуральном виде - варя...

Гедлибже (курица в сметане по-кабардински)

Гедлибже (курица в сметане по-кабардински)

Гедлибже (курица в сметане по-кабардински)     Гедлибже - национальное кабардинское блюдо. Своеобраз...

Паста (мамалыга)

Паста (мамалыга)

Паста (мамалыга)     Многие называют мамалыгу (паста по-кабардински, абыста по-абхазски) крутой каше...

Джэд ла (курица в тесте)

Джэд ла (курица в тесте)

Джэд ла (курица в тесте)     Джэд ла (курица в тесте) - национальное блюдо, которое легкое в изготов...

Сладкий слоеный хлеб

Сладкий слоеный хлеб

Сладкий слоеный хлеб     Слоеный кабардинский хлеб - очень популярное лакомство, представлено двумя ...

Кхъуей дэлэн (пироги с ботвой)

Кхъуей дэлэн (пироги с ботвой)

Кхъуей дэлэн (пироги с ботвой)     Из множества кабардинских пирогов (дэлэн) мой самый любимый вариа...

Кухня кабардинцев

Кухня кабардинцев

Лягур (мясо вяленое) Визитной карточкой кабардинской кухни (помимо гедлибже) является лягур - сушеное или вяленое мясо...

Лакумы

Лакумы

Лакумы   Лакумы это пышки, которые готовятся в большом количестве кипящего растительного масла - во фритюре. ...

Лягур (мясо вяленое)

Лягур (мясо вяленое)

Лягур (мясо вяленое)   Визитной карточкой кабардинской кухни (помимо гедлибже) является лягур - сушеное или в...